КОМСОМОЛЬСКАЯ ПРАВДА ; 19.02.2000 ; 32 ;
     Михаил ЖВАНЕЦКИЙ: Если бы не жена Райкина, я до сих пор СИДЕЛ БЫ НА
КУЧЕ УГЛЯ
     Известный сатирик-"подрывник" рассказал "Комсомолке" о своей жизни
то, что приберегал 
для будущей книги
     У Михаила Жванецкого прошел один из самых потрясающих концертов: в
Стокгольме ему предоставили главный зал страны - тот, где вручаются
Нобелевские премии. Такого количества русских, как в этот вечер, не
собиралось вместе никогда за всю историю Швеции. Организатор концерта,
актриса Ирина Юнссон, интеллигентно объясняла изумленным кассирам, что
приехал не Ленин (хоть и в кепке), не великий русский певец и даже не
танцор, а просто человек, которому есть что рассказать.
Психоанализ 
по Жванецкому

     - Сразу оговорюсь, что уже почти все про вас знаю. Что вы не
политик, не критик и даже с современной сатирой несколько разошлись во
мнениях. Душеведом вас еще можно называть? Или аналитиком?
     - А вы знаете, что месяцев пять назад Первый съезд психоаналитиков
СНГ присвоил мне золотую медаль и диплом лучшего психоаналитика нашей
страны? Я очень горжусь!

- И как идет дело с психоанализом? Что наблюдаете?
     - Да все. И воровство, и тупость, и ужас, и бедность. Но воевать с
системой, как я воевал раньше, - нет. Мне эта жизнь нравится. Когда я
раньше писал свои вещи, всегда было что-то, что лично меня очень
унижало. Я не могу писать умозрительно, я не могу писать по газетным
сообщениям. Я не знаю фактов. Как-то со мной делали интервью на радио
"Свобода", там сидел один итальянский корреспондент, он все время
спрашивал: "Как вы, как сатирик, относитесь к тому, что Центробанк
перевел деньги в оффшорную зону?"
     Ну как - я, как сатирик? Я, как сатирик, понятия не имею! Это пусть
суд - как суд - решает. Почему я должен подменять организации,
институты, суд, если я не специалист? Газеты вон все исполняют роль
сатириков. Куда я еще буду лаять?  Мне кажется, на фоне трупов, смертей,
которые сыплются с каждой программы нашего продажного телевидения
(продажного потому, что оно все время стремится нам что-то продать, под
жуть и гробы отрекламировать жвачку с колготками), я могу только
объяснять, как я понимаю, что жизнь становится не хуже, а лучше.
     Почему мы так охотно строили социализм, и умирали от этого
строительства так рано, и, главное, были так унижены по ходу
строительства этими товарищескими судами, этими партсобраниями, и
лекарства доставали для матери, и кусок мяса для себя доставали в
очередях, и это все под фанфары, под радио - "Как жизнь хороша"? Сейчас
у нас тех проблем нет, и все это под крики: "Жизнь ужасна!"
     Я перестал быть сатириком. Я эту профессию поменял. У меня болит
душа от недостатка мастерства, от какого-то животного юмора, который на
нас обрушивается со всех радиостанций и телеканалов. 
     Юмор страшен. Вот что значит свобода. Это же массы получили слово!
Самодеятельность заговорила своим языком. Раньше высшее образование было
необходимо, чтобы появиться на экране: идиот - он же и шутит как идиот.
        Если раньше мы рыли все вместе какую-то большую яму, то сейчас
каждый роет свою норку. Хорошо, если эти норы сольются и объединятся в
большую удобную нишу для всех - и всем станет лучше. А если нет... Вот
ведь все, что было написано в тюрьме, - хорошего качества. И Шаламова, и
Солженицына, и стихи, и даже блатные песни. За всем стоял глубокий
высокий смысл: вырваться-вырваться-вырваться! Теперь - система
рейтингов, будь она проклята. Вы любите публику, публика тащит вас вниз,

- и вы скорее спускаетесь еще ниже, чтобы все-таки быть впереди, хоть и
вниз... Опускаетесь ниже пояса, ниже половых органов... У нас впервые
появились деньги, искушение деньгами - и почти все, 99 процентов, его не
выдержали, никто не остался в стороне. Самые великие писатели
повернулись в сторону денег.
       Я могу сказать: да, люди по-прежнему живут тяжело. Но они уже
живут не плохо, а тяжело. И если мой голос что-нибудь значит, я его
скорее отдам не против, а за - за то, чтоб сохранилась свобода слова, за
то, чтоб мы вот так, все вместе, нашаривали наш путь развития, за то,
чтоб мы как-то выживали. У нас уже нет страха в глазах.

- А насчет нищеты?
     - Конечно, я обеспечен. После того как советская власть скончалась
- пусть земля ей будет пухом, - человек, который собирает зал, может
жить обеспеченно. Машина у меня есть, джип.
     Ну а живу я на даче, аренду которой мне время от времени продлевает
Юрий Михайлович Лужков, дай Бог ему здоровья. Дача - в Серебряном бору,
типа пионерлагеря. Летняя. Бревенчатая. Я там сделал отопление и каждый
раз с волнением думаю - продлят или не продлят? Я не хочу иметь дело с
Союзом писателей, я не хочу в Переделкино, я не люблю писателей,
собравшихся вместе. 

- Не боитесь, что Лужков что-то взамен потребует, попадете в кабалу?
     -Знаете, у меня, слава Богу, такая жена, которая сказала, как и я:
значит, отдадим дачу... И я, узнав о такой поддержке с тыла, совершенно
успокоился. Мы обеспечены, мы снимем себе тогда что-нибудь.
     Сейчас новое поколение у руля. У всех мои записи. Я мог бы,
наверное, как некоторые сатирики, фонд какой-нибудь создать или
поселиться в одном доме с президентом. Но я не пользуюсь этим, я не могу
быть приклеенным к кому-то. Мне предлагали: будьте доверенным лицом
Ельцина. Отказался. Доверенным лицом Сергея Шойгу - он действительно мой
друг. Но - отказался. Это не моя специальность. "Миша! - написал мне
однажды космонавт Благов. - Не плыви против течения, не плыви по
течению, плыви куда тебе надо". Имя тут обязывает...

- Кстати, что ваше имя, то есть фамилия, означает?
- Жванецкое городище на Украине. Река Жванец, кажется, где-то есть.
Это - черта оседлости, по-моему. Когда меня называют инородцем, я говорю

- как же, у вас есть Жванецкое городище на Украине! Так какой же я
инородец? Вон, целое городище инородцев...

- А сколько сейчас вас, Жванецких, собралось на арендованной даче?
     - Живем: я, жена Наташа и сын Митька. Ему четыре года, симпатичный
такой типчик. По будням приходит няня. Живем нормально, я довольно
счастлив. А счастье в семейной жизни - это огромный круг, куда входят
отвращение, ненависть, скандалы, любовь, поцелуи, ругань... Это - то,
что страшно потерять. Основа наших взаимоотношений - страх потери друг
друга. Вот это была бы катастрофа! А все остальное... Наслаждение
ежеминутным пребыванием вместе? Нет, наверное, этого нет. Каждый
занимается своим делом.
Чемодан с подушкой

- А у вас, простите, какая жена по счету?
     - Вообще-то по счету вторая... Но первая была еще при Райкине...
Очень смешной был брак. Он длился года два, а на самом деле - месяца
полтора, потому что я уехал в Ленинград, к Райкину, а они жили в Одессе.
Единственное, что я могу вспомнить, - это чемодан с подушкой. Когда мы
разводились, мы решили, что нам вместе жить больше невозможно. Потому
что, как говорила теща, от Райкина мне ничего, кроме автографов, не
перепадало. Никакого заработка. Я привозил домой автографы и надписи на
фотографиях. Это их абсолютно вышибало из колеи.
     Сейчас, кстати, первая моя жена, Лариса, живет в Париже, а тещи уже
нет. Они давно уехали во Францию - там жил брат тещи. Ее звали Сальвина
Исааковна. И они все время обсуждали, все время обсуждали. Мы жили в
одной комнате. Как-то я приехал из Ленинграда, и мы с Ларисой шептались.
И все время с той кровати, на которой лежала теща, доносилось:

- Нет! Я не могу. Я пойду к его матери и все расскажу.
     А я шептал: "Я сидел в Ленинграде и не мог к тебе приехать, потому
что писал..." Теща: "Нет! Не могу его слышать! Надо идти к его матери,
потому что он врет. Он все тебе врет".
     Ну и потом, как всегда... Мне сказали, чтобы я уходил. Я сам не
могу. Мне всегда не хватает силы воли сказать, что я ухожу. Я слоняюсь
чего-то, я сижу, я, как кот, в окно смотрю. И вот я так как-то
сидел-сидел, смотрел на прохожих, а Лариса подошла ко мне сзади и
говорит: "Миша, ты знаешь, мне кажется, что нам лучше расстаться". Я

говорю: "Да нет, что ты, я еще могу пожить..." А она: "Да нет, не
надо..." Я говорю: "Как же? Мама будет переживать..." А она: "Ничего.
Главное - чтобы соседи ничего не знали".
     А выход из нашей комнаты - через тучи соседей. Соседи все там
замеряли. И время, сколько руки моем, и сколько людей приходит, и
сколько свет горел, и - "ваши гости были в туалете"... А так как жили мы
на первом этаже, возле нового базара, жена говорит: "Давай так, ты
выйдешь, а мы соберем вещи (собственно, вещи они уже, оказывается,
собрали - пока я в окно смотрел), и эти вещи тебе в окно передадим. И
очень хорошо будет - никто ничего не услышит и не увидит!"
     Что там было, в вещах? Подушка была моя, это я точно помню. Я
пришел к ним с подушкой. Они считались богатыми, потому что их дядя из
Парижа присылал им плащи-болонья, чуть ли не прессованные, а они их
продавали. Я помню такой комок спрессованный этих плащей - они их
разъединяли и продавали, по шестьдесят рублей, что ли, - и это меня
страшно раздражало. Я был комсомолец, такой честный, такой чистый... А
там я впервые французским мылом помылся. И еще я получил чемодан. Это
был огромный красивый клеенчатый чемодан. В нем-то и лежала подушка и
еще какое-то белье. Она передала мне его через окно, и на этом
окончилась моя семейная жизнь. Я ушел. 
"Поляков, Михалков, Гоголь. И вдруг - я"

- Вы тогда были выпускником Морского института     - Да. Морским 
инженером. А Рома присылал письма. Он писал очень
длинно, в эпическом стиле: "И тогда мы сели в большую-большую машину -
не знаю, как она называется, - и Райкин спросил, где я прописан, - если
в Одессе, так надо поменять прописку на ленинградскую. И мы поехали к
самому главному генералу милиции, и Райкин велел мне посидеть снаружи, а
сам вошел к генералу, и вышел через пять минут, и сказал: "Ты прописан".
     Следующее письмо от Ромы было очень толстым. Я положил его в карман
и пошел на работу, в порт. А там сломалась машинка в трюме, она
называлась С-153. Она сейчас используется для уборки снега на улице. У
нее такие лапы загребущие - на судне она гребла уголь, передвигаясь на
гусеничном ходу. И вот у нее лопнула гусеница. Починили мы ее с
машинистом. Я сижу на угле, глаза окружены тенями - отмыть было
невозможно. У меня, наверное, поэтому до сих пор такие красивые глаза. Я
весь черный был, в угольной пыли. Открываю письмо, оттуда еще какая-то
бумажка выпала. Начинается Ромин стиль: "И тогда Аркадий Исаакович
сказал: "Нам нужно дать шефский концерт. У тебя что-нибудь есть?" Я

говорю: "У меня есть монолог Миши Жванецкого". И я ему прочел, и мы
поехали. И я выступал с твоим монологом и имел успех. И тогда Аркадий
Исаакович говорит: "Рома, а хочешь, мы этот монолог вставим в программу
нашего театра?" Я говорю: "Конечно, хочу!" Он говорит: "Ты можешь
заканчивать им первое отделение - хочешь?" Я: "Конечно, хочу!" И ты
знаешь, Миша, позавчера я читал твой монолог, и был большой успех, и я
посылаю тебе программу".
     И вот тут сошел с ума уже я. Оказывается, тот листочек, что выпал,
был программой. Авторы - Поляков, Михалков, Гоголь. И вдруг - Жванецкий.
Сидя в трюме на куче угля... Я судорожно спрятал это письмо. После смены
помчался показывать письмо маме. На работе этого сделать было нельзя -
побить могли или уволить. "И зачем ты нам тогда здесь нужен, раз у тебя
такие дела?" И дальше - матом.
        Мама ничего не поняла. Я говорю: "Наверное, надо мне поехать
туда?" А она: "Куда ты поедешь? Это не специальность! Вспомни, сколько
мы потратили сил, чтобы оставить тебя в Одессе после распределения из
института! У тебя есть профессия, есть постоянное место работы! У тебя
диплом с отличием!"
От столовки 
Кунсткамеры до "Астории"
     Потом мама посылала мне в Ленинград по три рубля в письме. Очень
хорошо помню, как однажды у меня осталось только 50 копеек, и я шел
пешком через мост в Кунсткамеру, где в столовке можно было пообедать
задешево.
     Аркадий Исаакович относился ко мне прекрасно. Он говорил: "Миша,
вот этот текст мы берем, этот берем". Берем-берем-берем... У меня все
брали! Но он никогда не говорил: "Заплатим". Я очень его уважаю, но до
сих пор не понимаю, как ему не пришло в голову спросить, на что я живу.
Наконец я решился. К самому Аркадию Исааковичу подойти - это всегда
много волнений. Надо долго ползти на брюхе, потом где-то возникнуть,
опять ползти... Я подошел к его жене: "Вы знаете, я, пожалуй, поеду... В
Одессе уже заждались, меня возьмут опять в порт..." Она говорит: "Я
поговорю, немедленно поговорю с Аркадием Исааковичем". И - вот что
значит жена! Рома прибегает вечером, сообщает, что завтра Райкин меня
ждет. Я подошел где-то за час до начала спектакля. А он всегда пудрился,
всегда! Он стоял перед зеркалом и пудрился. А я стоял у него за спиной.
Это был разговор отражения с отражением. Он сказал: "Да-да, я слышал...
Тебе не надо уезжать. Мы тут решили - ты получишь пятьсот рублей... Мы
составим контракт".
     Эти несколько слов под пудру решили дело. Я получил контракт на
приобретение у меня произведений. Пять миниатюр - пятьсот рублей. Машина
завертелась! И тут проснулся во мне гардемарин, офицер... Белый офицер -
наши не такие. Я взял номер в гостинице "Астория", из праха и пепла была
вынута какая-то девица замечательная, ее звали Люда. Рома с Витей были
неподалеку... Непрерывное гулянье шло дней десять. После комнаты с
чайником и этой алкоголичкой - круто взмыл вверх! Мне бы надо было
вернуться к семье, но меня не тянуло.
     Когда я почувствовал вкус денег, я уже стал мерзко отказываться
работать без денег. Я говорил: "Аркадий Исаакович! Вы уже вот у меня
пять штук взяли... Повторите, пожалуйста, этот чудесный опыт". Впервые я
понял это сказочное ощущение. "Вот за эту ерунду, за одну штучку, -
думал я, - за полчаса работы, из ничего, я получаю половину месячной
зарплаты. Боже мой! Это, наверное, скоро кончится... Видимо, все же
придется линять в порт"... Я был уверен, что талант должен кончиться.
Что я испишусь и перестану быть смешным. А это, оказывается, наоборот -
чем больше пишешь, тем лучше получается. Умнее становишься, опытнее.
Нет, не иссякает!
ЛИЧНОЕ ДЕЛО
ЖВАНЕЦКИЙ Михаил Михайлович. 
     Родился в 1935 году, в Одессе. Долгое время работал с Аркадием
Райкиным, писал ему тексты, которые народом воспринимались как
непосредственно "райкинские". После ухода от Райкина вместе с Карцевым и
Ильченко Жванецкий некоторое время живет в Ленинграде. Его монологи
читает Сергей Юрский. Известен всему СССР Михаил Михайлович становится
после того, как начинает появляться в программе "Вокруг смеха". Именно
там звучат монологи про "Тщательней" и "Танк". В прошлом году получил
медаль и диплом от съезда российских психотерапевтов как человек года.
По мнению последних, именно тексты Жванецкого лучше всего способствуют
излечению больных. 
Записала Наталия ГРАЧЕВА. (Наш соб. корр.). Стокгольм.